Петербургскiй ЛистокЪ 27 января 1944 года радиодиктор зачитал долгожданные строки из приказа Военного совета Ленинградского фронта о полном освобождении Ленинграда от блокады:
«Граждане Ленинграда! Мужественные и стойкие ленинградцы! Вместе с войсками Ленинградского фронта вы отстояли наш родной город. Своим героическим трудом и стальной выдержкой, преодолевая все трудности и мучения блокады, вы ковали оружие победы над врагом, отдавая для дела победы все свои силы. От имени войск Ленинградского фронта поздравляю вас со знаменательным днем великой победы под Ленинградом. Сегодня, 27 января, в 20 часов, город Ленина салютует доблестным войскам Ленинградского фронта 24 артиллерийскими залпами из 324 орудий».
Сегодня, спустя 82 года, мы с трепетом, болью в сердце и благодарностью обращаемся к тем очагам света и тепла, что не угасали в ледяном аду блокады. К театрам, концертным залам и музеям, что, превозмогая немыслимое, работали в осажденном Ленинграде. Они стали тем самым костром, у которого отогревались души и сердца жителей непокоренного города.
Исаакиевский собор: хранилище красоты
В ледяной дымке блокадных зим исполинский силуэт Исаакиевского собора казался призрачным, почти неземным. Но в его промерзших насквозь, плачущих от сырости подвалах бился пульс жизни.
Сюда, в этот «оставленный храм», спасаясь от огня, свезли то, что не успели эвакуировать: сокровища пригородных дворцов, Музея истории города, Летнего дворца Петра I.
И здесь, под низкими монферрановскими сводами, люди вступили в бой с временем, сыростью и холодом, чтобы спасти красоту. Тусклый свет керосиновых ламп – «летучих мышей», мерный стук метронома, вой сирен и шелест учетных документов…
И главный враг – лютый, всепроникающий холод и голод, который невозможно вообразить. Хранители, переведенные на казарменное положение, вспоминали: в соборе было страшнее, чем на улице. Стены «плакали», а каждая капля влаги губила живопись, графику, ткань. Только мрамор, фарфор и человек могли выстоять.
Они ловили каждый солнечный лучик.
«Иногда пролеты между колоннами открытого портика Исаакия становились похожими на узкие улицы Неаполя. В несколько рядов, на веревках, привязанных к колоннам, сушились яркие полотнища…»
Они верили – эта красота понадобится миру после войны еще больше, чем до нее. Станислав Трончинский, Анна Зеленова, Вера Лемус, Серафима Балаева и многие другие – имена настоящих русских интеллигентов, они спасли для нас будущее.
Театр Музыкальной комедии: жизнь вопреки
Это – уникальная страница в истории мира: единственный театр, не умолкавший все дни блокады. Его занавес поднимался в самую страшную зиму 41-го года, когда город терял тысячи жизней в сутки. Даже после бомбежки, разрушившей родное здание, труппа не сдалась, перебравшись в «Александринку».
В «Ленинградской правде» появились строки, будто из другого мира, вселявшие надежду: театр возобновляет работу. Аншлаги были постоянными, а за билетами выстаивали с пяти утра.
На сцене рождались «Свадьба в Малиновке», а позже – героическая оперетта «Раскинулось море широко». На премьере 7 ноября 1942 года зал был переполнен. Артистам дарили не цветы, а… корзины с картошкой и капустой. За всю блокаду – ни одной замены. 1 300 000 зрителей за 900 дней. Это был подвиг радости.
Филармония: симфония непокоренного города
Чудо, которое трудно постичь. В годы блокады звучала музыка. И люди, едва держась на ногах, шли на концерты. Особенно часто тогда звучал Бетховен, а его призыв «Обнимитесь, миллионы!» летел с репродукторов на занесенные снегом улицы.
Но главным сакральным актом стала Седьмая, «Ленинградская» симфония Шостаковича. Партитуру, доставленную в город на самолете сквозь огонь, должны были играть 105 музыкантов, а в живых оставалось только пятнадцать.
На репетиции командировали музыкантов с передовой и собирали оркестр по всему городу. И 9 августа 1942 года под управлением изможденного, но безукоризненно элегантного Карла Элиасберга прозвучала ставшая легендарной музыка. Это был акт духовного сопротивления, услышанный всем миром.
Блокадный театр (Театр им. Комиссаржевской): рожденный в осаде
Театр открылся 18 октября 1942 года – беспрецедентный случай в мировой истории. Его первым спектаклем стали «Русские люди» Симонова. Зрители в зале сидели в тулупах и валенках, спектакли начинались в 17:00, чтобы успеть до комендантского часа, а играли порой при свете карманных фонариков.
Актеры не только играли для измученных горожан, но и ездили на передовую, рискуя жизнью.
Артистка Галина Короткевич вспоминала, как их машину по ошибке направили прямиком к немецким позициям.
«А через какое-то время вдруг все стали хохотать — живы остались… война оставила такой шлейф, который тянется в продолжение всей жизни».
Дом радио: голос города
«Радио: это слово мы писали только с большой буквы», – вспоминал Александр Крон.
«Тарелка» репродуктора в каждой квартире была нервом, связующей нитью, голосом родного живого существа посреди ледяной тишины смерти. Отсюда, с Итальянской улицы, лился поток энергии и света. Сквозь вой сирен и гул орудий звучали стихи, сводки, а в паузах – мерный стук метронома, биение сердца города.
Здесь же, в кинотеатре «Колос», показывали «Свинарку и пастуха» и «Веселых ребят» — воспоминания о такой далекой мирной жизни.
Немцы пытались глушить эфир, но голос Ленинграда нельзя было заглушить. Радио стало душой осажденного города, его главным оружием против отчаяния.
Эти острова муз в море боли и потерь были не просто работой учреждений культуры. Это был сознательный, яростный выбор простых артистов, музыкантов, режиссеров, дирижеров, гримеров, осветителей – оставаться людьми.
Выбор в пользу жизни, красоты и духа, когда тело умирало. Музы грели душу города у того самого блокадного костра, и его тепло, завещанное нам, согревает нас до сих пор.
П. Киселёв (памяти Зинаиды Арсеньевой)
