Ирина Юшманова В Театре юных зрителей имени А.А. Брянцева состоялось долгожданное событие – премьера спектакля «Чайка». Режиссер Павел Сафонов представил свою интерпретацию бессмертной пьесы А.П. Чехова, бережно следуя канве чеховского сюжета, но при этом предлагая свежий взгляд на мотивации героев.
Юный Константин Треплев (Богдан Коршунов), стремясь привлечь внимание своей возлюбленной Нины Заречной (Екатерина Бездель), ставит новаторскую театральную постановку. Однако попытка выйти за рамки привычного искусства оборачивается крахом. Ироничные замечания его матери, Ирины Николаевны Аркадиной (Заслуженная артистка России Анна Дюкова), полные снисходительности, уничтожают не только спектакль, но и юную веру Константина. Это первое действие – болезненный удар, предвестник грядущих трагедий.
Дальше перед нами разворачивается драма Нины Заречной. Очарованная блеском и известностью писателя Бориса Тригорина (Кузьма Стомаченко), она отворачивается от преданного ей Треплева. Накал ревности и отчаяния Константина достигает своего апогея. Его символический жест – убийство чайки и подношение ее Нине – становится криком души, предвестием саморазрушения. Мертвая птица, олицетворение несбывшихся надежд, ложится в основу будущего рассказа Тригорина – того самого, который, как будто бы предсказывая, описывает судьбу девушки, обречённой на гибель из-за роковой случайности.
Сразу после успешной премьеры спектакля «Чайка», бурных аплодисментов и восторгов публики нам удалось пообщаться с режиссером Павлом Сафоновым. О том, как рождалась эта постановка, о своих впечатлениях от чеховской классики и о том, что стоит за этим успехом, он рассказал в нашем эксклюзивном интервью.
— Павел, почему именно «Чайка»?
— Я очень люблю Чехова – «Чайкой» я занимался еще в начале своей режиссерской карьеры. Возможно, выбор пал на «Чайку» еще и потому, что мои спектакли «Пять вечеров» и «Кроткая» некоторое время шли на сцене ТЮЗа. Я видел зал, мы познакомились со Светланой Васильевной Лаврецовой и начали искать материал. Не знаю, что стало толчком: то ли особенности аренной полукруглой сцены, то ли внутренние ощущения. Это великая пьеса, в которую можно вглядываться под разными углами и каждый раз открывать для себя бездонность жизни, ее парадоксальность, поэтичность и красоту. И мне захотелось еще раз поработать с великим текстом.
— Ставить пьесу, у которой уже есть множество известных театральных версий, сложнее или легче?
— Раньше я переживал: «А что я сделаю нового?». Но со временем перестал этого бояться. Если ты собираешь свою команду, рассказываешь свою историю и работаешь с художниками, у которых есть собственный вкус, — это никогда не будет повтором.
В начале пути я много читал сборники Анатолия Васильевича Эфроса, которого очень люблю. Изучая его разборы, я порой ловил себя на мысли: «Не краду ли я идеи?». Но когда выпустил спектакль и посмотрел запись, понял: это совершенно другое время, другие актеры, иная эстетика. То, что Эфрос разбирал в теории, я в процессе репетиций преломил через свою природу, и получилось иначе.
Важно доверять своей интуиции и вкусу. Спектакль — это не только текст и история, это визуальные образы, это музыка, которую я очень люблю и активно использую. Именно через них возникает особая атмосфера, которая влияет на зрителя даже сильнее, чем сам текст. Если ты увлечен поиском собственной «консистенции» истории, ты неизбежно сделаешь свой, уникальный спектакль. Это меня больше не пугает.
— Расскажите о команде, которая помогала вам делать спектакль?
— Это мои давние соратники: Женя Панфилова, с которой у нас за плечами уже более двадцати спектаклей, где она выступала художником по костюмам. Она потрясающий, удивительный московский художник, очень востребованный. Я всегда стараюсь работать именно с ней, потому что она тонко чувствует мои просьбы и всегда воплощает их по-своему, добавляя что-то уникальное. Она очень театральный, интуитивный человек с безупречным вкусом. Более того, наблюдая за прогонами и тем, как строится сцена, она может внести тонкие коррективы даже в уже готовые костюмы.
Максим Обрезков, с которым мы знакомы еще со времен Вахтанговского театра, где сделали немало спектаклей: «Мещане» (театр «Современник»), «Идиот» (театр Российской Армии). Недавно я выпустил с ним «Старик и море» (арт-кафе театра им. Евгения Вахтангова). Максим – это всегда огромная поддержка. Например, образ Колдовского озера, созданный через осколки, его прекрасная идея. Когда художник и режиссер работают в таком тесном контакте, мы можем даже не договариваться вслух. Я легко подхватываю его мысли, а он воплощает мои. Так, например, мне хотелось, чтобы придуманная Костей конструкция, двигалась, и он увидел это по-своему. Получается такой взаимообмен, который позволяет мне сразу понять, как соединить актеров с этими декорациями, как им играть с этими элементами – крупными или мелкими. Мне всегда очень уютно в его пространстве. После репетиций в зале или репетиционной комнате, попадая в его декорации, ты словно оказываешься в своей среде, где все встает на свои места, как последний элемент сложного пазла, и все ощущается еще яснее.
С художником по свету Ириной Вторниковой я работал впервые. Она прекрасно все почувствовала, и в целом в ТЮЗе очень сильная, профессиональная команда осветителей, которая помогла нам создать действительно красивое световое решение.
— Были ли какие-то неожиданные находки во время репетиционного процесса, которые не входили в первоначальный замысел, но появились уже в ходе работы?
— Конечно, хотя я знал текст и сюжет, в этот раз пошли дальше, особенно во второй части. Мы ушли в более экспрессивный, трагикомичный, где-то даже гротесковый театр.
И, если говорить о главном ощущении, то самое важное открытие, что в этой пьесе все стремятся к гармонии и пытаются найти свою свободу, открыть в себе эту «чайку». И без нее всем как-то не очень хорошо.
Фотографии Стаса Левшина
