Яков ЕВГЛЕВСКИЙ Перед смертью Сталин стал намного подозрительнее, что привело к новой волне запретов и репрессий. Историк Яков Евглевский продолжает исследование феномена борьбы с предателями в продолжении спецпроекта «Петербургского Листка».
Часть 1: Начало «холодной войны», первые «иноагенты»…
Часть 2: Постановление ЦК «О журналах «Звезда» и «Ленинград»
Часть 3: Борьба с космополитизмом
Часть 4: «Ленинградское дело»
Последние годы жизни «великого вождя» ознаменовались непрерывными кадровыми чистками и «проработочными» кампаниями в средствах массовой информации. По всей видимости, Сталин и его ближайшее окружение (которое чуть позже, мстя за былые унижения, дружно «разоблачало» своего патрона) не могли обходиться без сих регулярных кровопусканий.
Не выпуская вожжей…
На излете сталинского правления возникли такие обвинительные акции, как Трофейное дело (в отношении высших военных чинов, включая самого маршала Георгия Жукова), Дело врачей (крупнейших медицинских специалистов, в основном еврейского происхождения, лечивших руководителей партии и правительства), Мингрельское дело (против целой группы лидеров республиканской Грузинской компартии, принадлежавших к так называемой мингрельской народности и попавших якобы под западное влияние).
Кроме того, власти повели борьбу с такими «идеологически чуждыми псевдонауками», как генетика и кибернетика. Кто-то погиб, кого-то затравили, кто-то, по смерти Сталина, вышел на свободу. Науки же, которыми фактически запрещено было заниматься, оказались сильно отброшенными назад, а наше научно-техническое развитие задержалось и отстало от наработок в Европе и Северной Америке…
Известно, что на исходе жизни Сталина, когда «заодно», по возрасту, у него начали накапливаться проблемы со здоровьем, стала усиливаться издавна присущая ему подозрительность. Так, дочь вождя Светлана Аллилуева, вспоминая отца в последний его день рождения, 21 декабря 1952-го, когда ему исполнилось 73 года, обратила внимание на нелучший внешний вид.
«Он, — рассказывала Светлана в мемуарах «20 писем к другу», — плохо выглядел в тот день. По-видимому, чувствовал признаки болезни, может быть, гипертонии… Очевидно, ощущал повышенное давление, но врачей не было. Виноградов был арестован, а больше он никому не доверял и никого не подпускал к себе близко.
Он принимал какие-то пилюли, капал в стакан с водой несколько капель йода — откуда-то брал сам эти фельдшерские средства.
Но сам же делал недопустимое: через два месяца, за сутки до удара, он был в бане (построенной у него на даче в отдельном домике) и парился там, по своей старой сибирской (ссыльной — Я.Е.) привычке. Ни один врач не разрешил бы этого, но врачей не было».
О чем-то подобном повествовал и многолетний сотрудник личной охраны Сталина Алексей Рыбин. Вождь, отмечал он, «к своему здоровью относился скверно: обедал когда придется, никакой диеты не соблюдал. Очень любил яичницу, способствовавшую возникновению бляшек на сосудах. Специального диетолога или хотя бы личного врача не имел. Правда, во время и после войны его навещали профессора Виноградов, Преображенский и Бакулев. Доктор Кулинич брал кровь из пальца, делал уколы от гипертонии. Но в последнее время, если одолевала гипертония или очередная ангина, он к врачам не обращался — этого еще не хватало! А брал у Александра Поскрёбышева, бывшего фельдшера, необходимые таблетки. Штатные врачи обслуживали в основном сотрудников охраны и крайне редко — самого Сталина. Так что здоровье было серьезно ослаблено возрастом и сопутствующими хворями».
Однако, несмотря на неважное самочувствие, Сталин усердно работал. Незадолго до смерти, сообщает историк Юрий Емельянов, он принимал иностранных гостей, участвовал в совещаниях по вопросам государственной безопасности и сельского хозяйства. Как водится, много читал и проявлял непосредственный интерес к театральной сцене. Буквально за неделю до кончины, 27 февраля 1953-го, вождь посетил свой любимый Большой театр и наслаждался там балетом «Лебединое озеро» — тем самым, который спустя тридцать восемь с лишним лет, 19 августа 1991-го, непрерывно показывали по центральному телевидению, когда ГКЧП вознамерился взять власть в свои руки. Да, история порою допускает поистине мистические совпадения!
До конца спектакля Сталин сидел в ложе один, а затем попросил директора поблагодарить артистов за отменную игру и уехал к себе на ближнюю дачу в Кунцеве (Покровском). 28-го числа, в субботу, вместе с политическими друзьями смотрел в Кремле кинокартину, а, завершив просмотр, предложил членам Президиума ЦК (то есть органа, заменившего с осени 1952 года Политбюро) посидеть и угоститься у него на даче в Кунцеве. Примерно в полночь приехали четверо — Георгий Маленков, Никита Хрущев, Лаврентий Берия и Николай Булганин. Остальные воздержались, предпочтя теплые домашние постели. На даче подали виноградный сок, который изготовила своими руками домработница Матрена Бутузова. В хрустальной вазе высилась горка сочных фруктов. Сталин, по обыкновению, налил стопку грузинского вина «Телави», разбавив его кипяченой водой. Время за беседой протекло до четырех часов утра. Гостей провожал начальник выездной охраны Сталина Иван Хрусталев.
Любопытно звучит хрущевское изложение «закатных» эпизодов той ночи. «Когда выходили в вестибюль, — вспоминал будущий разоблачитель культа личности, — Сталин, как обычно, пошел проводить нас. Он много шутил, замахнулся — вроде бы пальцем — и ткнул меня в живот, назвав Микитой. Когда он бывал в хорошем расположении духа, то всегда назвал меня по-украински Микитой. Мы тоже уехали в хорошем настроении, потому что ничего плохого за обедом не случилось, а не всегда обеды кончались в таком добром тоне». Но все самое главное, загадочное и необратимое произошло в воскресенье, 1 марта. До Сталина почему-то не могли дозвониться ни дочь, Светлана, ни сын, Василий. Не дождался приглашения на обед и Никита Хрущев, хотя это намечалось заранее. Лишь вечером чекисты-охранники, рискнув заглянуть в личные покои вождя, обнаружили его в бессознательном состоянии: он лежал в пижаме на ковре. Больного перенесли на диван в просторном зале. Но врачей вызвали поздно — через десять часов после того, как нашли вождя лежащим на полу.
Смерть причину найдет
Приехавший на дачу 2 марта профессор Павел Лукомский поставил тяжелый диагноз: инсульт с кровоизлиянием в мозг. «Заторопились» с лечением: принесли кислородную подушку, сделали камфорные уколы, приложили пиявок.
Светлана Аллилуева, приехавшая утром 2 марта, вспоминала: «Когда мы въехали в ворота и на дорожке возле дома машину остановили Хрущев и Булганин, я решила, что все кончено. Я вышла, они взяли меня под руки. Лица обоих были заплаканы… В большом зале, где лежал отец, толпилась масса народа. Незнакомые врачи, впервые увидевшие больного, ужасно суетились вокруг. Ставили пиявки на затылок и шею, снимали кардиограммы, делали рентген легких, а медсестра беспрестанно делала какие-то уколы. Один из врачей записывал ход болезни. Все делалось как надо… Отец был без сознания, как констатировали врачи. Инсульт был очень сильный — речь потеряна, правая половина тела парализована. Несколько раз он открывал глаза — взгляд был затуманен. Кто знает, узнавал ли он кого-нибудь. Я сидела возле, держа его за руку, а он смотрел на меня — вряд ли видел. Я поцеловала его и поцеловала руку — больше мне уже ничего не оставалось».
Сын же Сталина, Василий, будучи, как «принято», вдрызг пьяным, закричал с порога: «Сволочи, загубили отца!».
Члены правительства недовольно взглянули на бывшего командующего ВВС Московского военного округа, а Климент Ворошилов воскликнул: «Ты, Василий, успокойся! Мы принимаем все меры для спасения жизни товарища Сталина». Впрочем, поведение «Васьки красного», как его звали в семье, не осталось без последствий. Уже 6 марта 1953-го, то есть на другой день вслед за официальным сообщением о смерти вождя, генерал-лейтенант Василий Сталин был уволен из рядов Советской Армии в запас без права ношения военной формы. Словом, докричался!
У постели недужного пациента установили круглосуточное дежурство шести высших руководителей страны. Они находились на даче попарно: Никита Хрущев с Николаем Булганиным, Климент Ворошилов — с Лазарем Кагановичем, Лаврентий Берия — с Георгием Маленковым. По словам Хрущева, «мы видели, что Сталин лежит без сознания: не сознает, в каком он состоянии. Стали кормить его с ложечки, давали бульон, сладкий чай… Днем (не помню, на какой именно день его заболевания) Сталин пришел в сознание. Это было видно по выражению его лица. Но говорить он не мог, а поднял левую руку и начал показывать не то на потолок, не то на стену. У него на губах появилось что-то вроде улыбки. Потом он стал жать нам руки. Я ему подал свою, и он пожал ее левой рукой, правая не действовала.
Пожатием руки он передавал свои чувства. Тогда я сказал: «Знаете, почему он показывает нам рукой? На стене висит картина, вырезанная из «Огонька», репродукция с картины какого-то художника. Там девочка кормит из рожка ягненка. А мы поим товарища Сталина с ложечки, и он, видимо показывая нам пальцем на картину, улыбается: мол, посмотрите, я в таком же состоянии, как этот ягненок».
Верхушка же как всегда была обуяна застарелой секретоманией. Лишь 3 марта по радио передали «Правительственное сообщение о болезни Председателя Совета Министров СССР и Секретаря Центрального Комитета КПСС товарища Иосифа Виссарионовича Сталина». Оно проинформировало широкую общественность «о постигшем нашу партию и наш народ несчастье — тяжелой болезни товарища И. В. Сталина». Зачем-то — по извечной большевистской привычке к передергиванию фактов — утверждалось, что кровоизлияние в мозг произошло-де, когда Сталин «находился в Москве, в своей квартире… в ночь на 2 марта».
На самом же деле инсульт произошел 1 марта на даче в Кунцеве, не входившем тогда еще в столичную городскую черту.
Впрочем, медицинские факты, как утверждает современный историк Юрий Емельянов, соответствовали истине. Народу поведали, что у вождя развился паралич правой стороны тела (руки и ноги) — с потерей сознания и речи. Кроме того, серьезно нарушена деятельность сердца и дыхания. Были также перечислены вызванные к больному врачи и объявлялось, что «лечение товарища Сталина проводится под постоянным наблюдением Центрального Комитета КПСС и Советского Правительства».
Сам же документ торжественно провозглашал: «Центральный комитет Коммунистической Партии Советского Союза и Совет Министров Союза ССР, как и вся наша партия, весь наш советский народ, сознают все значение того факта, что тяжелая болезнь товарища Сталина повлечет за собой более или менее длительное неучастие его в руководящей деятельности. Центральный Комитет и Совет Министров в руководстве партией и страной со всей серьезностью учитывают все обстоятельства, связанные с временным уходом товарища Сталина от руководящей государственной и партийной деятельности. Центральный Комитет и Совет Министров выражают уверенность в том, что наша партия и весь советский народ проявят величайшее единство и сплоченность, твердость духа и бдительность, удвоят свою энергию по строительству коммунизма в нашей стране, еще теснее сплотятся вокруг Центрального Комитета Коммунистической партии и Правительства Советского Союза».
Бросался в глаза странный момент: «высочайшая» бумага, упоминая главные государственные органы, обеспокоенные здоровьем «гения человечества», почему-то забыла назвать такую институцию, как Верховный Совет СССР. То есть Советы, под лозунгом всевластия которых совершалась революция 1917 года и в честь которых была наречена великая держава: сначала Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР), а потом, с декабря 1922-го, — Союз Советских Социалистических Республик (СССР). Упоминание, кстати, никому бы не помешало, поскольку Сталин являлся депутатом Верховного Совета СССР. Но, вероятно, вся «советская» фразеология была уже не особенно нужна: она поблекла на фоне партийно-идеологической диктатуры, безраздельно укоренившейся в государстве.
Конечно, нельзя скрыть правду: в первых мартовских числах 1953 года вся страна — от мала до велика, затаив дыхание, следила за бюллетенями о здоровье Сталина, которые регулярно передавались по радио, а затем, наутро, помещались в газетах. Люди повторяли перечень используемых медикаментов, обсуждая при этом непонятное словосочетание «Чейн-Стоксово дыхание», наблюдаемое у Сталина и упомянутое в одном из радиосообщений. Вечером 5 марта прозвучал очередной бюллетень (о самочувствии вождя на 16 часов дня). Там промелькнула настораживающая фраза: «В течение первой половины дня 5 марта состояние здоровья И. В. Сталина ухудшилось». Далее власти утверждали: «Лечение в настоящий момент направляется главным образом на борьбу с нарушениями дыхания и кровообращения — в частности, коронарного». А дочь, Светлана, откровенничала: «В последние двенадцать часов уже было ясно, что кислородное голодание увеличилось. Лицо потемнело и изменилось, и постепенно его черты становились неузнаваемыми, а губы почернели».
Ситуация стремительно ухудшалась. Охранник Алексей Рыбин утверждал, что именно 5 марта стал падать пульс. Было видно, что вождю уже практически ничем не помочь. «Берия, — продолжает Алексей Рыбин, — подошел к нему с просьбой: «Товарищ Сталин, скажи что-нибудь. Здесь все члены Политбюро! (Берия, видимо, забыл, что оно уже добрых полгода называлось Президиумом ЦК — Я.Е.). Ворошилов оттащил его за рукав, говоря: «Пусть к нему подойдет обслуга, он лучше ее узнает». Пока охрана протискивалась через тесное кольцо членов правительства, Сталину сделали какой-то сильнодействующий укол. От него тело вздрогнуло, зрачки расширились. И минут через пять наступила смерть. Оказывается, подобный укол, способный поднять или окончательно погубить больного, полагалось делать лишь после согласия близких родных. Но Светлану и Василия не спросили. Все решил Берия». Очевидно, Лаврентий Павлович считал себя самым близким к Сталину человеком — ближе, чем все домочадцы.
Завершающие мгновения просматриваются в мемуарах любимой дочери диктатора. «Последние час или два, — печально повествовала Светлана Иосифовна, — человек медленно задыхался. Агония была страшной. Она душила его у всех на глазах. В какой-то момент — не знаю, так ли на самом деле, но так казалось — очевидно, в последнюю минуту он вдруг открыл глаза и обвел ими всех, кто стоял вокруг. Это был ужасный взгляд — то ли безумный, то ли гневный и полный ужаса перед смертью и перед незнакомыми лицами врачей, склонившихся над ним. Взгляд этот обошел всех в какую-то долю минуты. И тут — это было непонятно и страшно, я до сих пор не понимаю, но не могу забыть, — тут он поднял вдруг кверху левую руку (которая двигалась) и не то указал ею куда-то наверх, не то пригрозил всем нам. Жест был непонятен, но угрожающ, и неизвестно к кому и к чему он относился… В следующий момент душа, сделав последнее усилие, вырвалась из тела».
И затем Светлана добавила: «Душа отлетела. Тело успокоилось, лицо побледнело и приняло свой знакомый облик. Через несколько мгновений оно стало невозмутимым, спокойным и красивым. Все стояли, окаменев, в молчании, несколько минут — не знаю, сколько, — кажется, что долго». Так закончился земной путь Иосифа Сталина (Джугашвили), кто на протяжении долгих десятилетий безраздельно — в ранге чуть не земного бога — управлял самой большой державой на нашей планете.
На финишной прямой
Смерть вождя не могла, естественно, остановить формирование нового руководства. По свидетельству Алексея Рыбина, тотчас по кончине Сталина четыре человека (Берия, Маленков, Хрущев и Молотов) поднялись на второй этаж Кунцевской дачи: там, как полагал Рыбин, «сразу начался дележ государственных должностей». А дочь «отца народов» как бы уточняла: «Когда уже все кончилось, Берия вдруг заметил меня и распорядился: «Увезите Светлану!» На него посмотрели те, кто стоял вокруг, но никто и не подумал пошевелиться. А когда все было кончено, он первым выскочил в коридор, и в тишине зала, где стояли все молча вокруг одра, был слышен его громкий голос, не скрывавший торжества: «Хрусталев! Машину!» Потом члены правительства устремились к входу — надо было ехать в Москву, в ЦК, где все сидели и ждали вестей. Они поехали сообщить весть, которую тайно все ожидали…»
Впрочем, известный историк Юрий Жуков, опираясь на документальные данные, сообщает, что еще за полтора часа до смертного исхода состоялось совместное заседание пленума ЦК, а также Совета министров и Президиума Верховного Совета СССР (вот тут вспомнили о Советах!). «Чины» распределились вполне ожидаемо (во всяком случае, для высокой номенклатуры), ибо на олимп вернулась «старая гвардия». Главой правительства (председателем Совмина) стал Георгий Маленков, негласно являвшийся и первым секретарем ЦК партии. Никита Хрущев получил статус своего рода второго секретаря ЦК КПСС. Лаврентий Берия (по мнению Хрущева, «умный человек, очень сообразительный, быстро на все реагировал») обрел пост первого зама председателя Совмина и министра внутренних дел.
Клименту Ворошилову довелось теперь возглавить Президиум Верховного Совета СССР — малозначительную, но внешне броскую и заметную политическую институцию. А бывшего председателя — Николая Шверника — «ротировали», вернув на прежнее место профсоюзного вожака — лидера ВЦСПС. Вячеславу Молотову «перепали» посты первого зама председателя Совета министров и министра иностранных дел. Лазарь Каганович, подобно Молотову и Берии, «поднялся» до первого заместителя председателя Совета министров. Анастаса Микояна «удостоили» звания министра внешней и внутренней торговли. Николаю Булганину выпала доля стать энным по счету первым замом председателя Совмина и министром обороны.
Смерть Сталина обросла со временем диковинными слухами и легендами. Но были и истинные свидетельства очевидцев — интересные и неожиданные. Журналист Феликс Чуев, часто встречавшийся с пенсионером союзного значения Вячеславом Михайловичем Молотовым, вспоминал приватный разговор в августе 1971 года. «Несколько раз я выяснял у Молотова подробности смерти Сталина. Помню, гуляли в лесу, и, ничего толком не добившись, я задал явно провокационный вопрос: говорят, его убил сам Берия?» — «Зачем же Берия? Мог чекист или врач, — ответил Молотов — когда он умирал, были моменты, когда он приходил в сознание. Было — корчило его, разные такие моменты были. Казалось, что начинает приходить в себя. Вот тогда Берия держался Сталина! У-у! Готов был!… Не исключаю, что он приложил руку к его смерти. Из того, что он мне говорил, да и я чувствовал… На трибуне Мавзолея 1 мая 1953-го делал такие намеки… Хотел, видимо, сочувствие мое вызвать. Сказал: «Я его убрал». Вроде посодействовал мне (Молотов находился тогда в опале у Сталина — Я.Е.). Он, конечно, хотел сделать мое отношение более благоприятным: «Я вас всех спас!» Хрущев едва ли помог. Он мог догадываться. А возможно… они все-таки близко. Маленков больше знает. Больше, больше».
А несколько позднее, в июне 1976-го, Молотову и Чуеву передали рассказ бывшего первого секретаря ЦК Компартии Грузии Акакия Мгеладзе о его беседе с Лаврентием Берией после похорон Сталина 9 марта 1953-го. «Берия хохотал, крыл Сталина матом: «Корифей науки! Ха-ха-ха!» Правда, самому Лаврентию Павловичу оставалось недолго радоваться и ходить по земле, невзирая на развитую им бешеную энергию. Человеку страстно хотелось абсолютной власти, но за ним пристально приглядывали Никита Хрущев и Георгий Маленков. Их негласно поддерживали другие высшие иерархи партии и государства. 26 июня 1953-го на заседании Президиума ЦК КПСС Берию, по распоряжению политической верхушки, арестовали военные, кем командовал маршал Георгий Жуков. Берию лишили всех постов и регалий и отдали под суд. Той порой в Москву входили танки Таманской гвардейской дивизии. Они двигались по Киевскому шоссе, Дорогомиловской улице и через Бородинский мост. На Смоленской площади боевые машины свернули налево, на Садовое кольцо, и устремились к центру к стратегическим точкам Первопрестольного града.
Обвинения в адрес «лубянского маршала» зачастую носили дикий характер: Берии, в частности, вменили… шпионаж в пользу Англии и попытки реставрировать в СССР капитализм. Специальное присутствие Верховного суда приговорило его и группу приверженцев из органов госбезопасности к расстрелу. 23 декабря 1953 года приговор был приведен в исполнение.
Прах погребли на Донском кладбище. Впрочем, есть мнение (и его разделяет сын Берии Сергей Лаврентьевич), что бывший шеф госбезопасности вообще не «заглядывал» на заседание Президиума ЦК, а его попытались взять дома, в особняке на Малой Никитской улице. Взять-де не удалось, поскольку бериевская охрана яростно отбивала все штурмы. Министра пришлось попросту пристрелить. А следствие и суд были якобы фейковыми, с подставными фигурами. Ну, доказать теперь что-нибудь трудно. Однако главное не форма, а суть.
Закончилась свирепая, исключавшая любые альтернативные точки зрения, диктаторская эпоха, и на горизонте обозначились первые признаки духовно-политической оттепели.
Содержание:
Часть 2 — Императорские запреты
Часть 3 — Раннесоветский период
Часть 4 — Политические запреты. История ВЧК
Часть 5 – В лучах раннего тоталитаризма (на стыке 1920-1930-х)
Часть 6 — В лучах раннего тоталитаризма (на стыке 1920-1930-х). Дело «Промпартии»
Часть 7 — Тридцатые годы — большой террор, его ход и рычаги
Часть 8 — Тридцатые годы — большой террор, его ход и рычаги, «ежовщина».
Часть 9 – 1940-е. С кем боролась советская власть перед началом ВОВ.
Часть 10 — Великая Отечественная война (Начало)
Часть 11 – Как действовали спецлагеря, и кто такие власовцы?
Часть 12 — Послевоенный железный занавес, начало «холодной войны», первые «иноагенты»…
Часть 13 – Постановление ЦК «О журналах «Звезда» и «Ленинград»
Часть 14 – Борьба с космополитизмом
Часть 15 — «Ленинградское дело»
